У Старого Семёна

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » У Старого Семёна » Лирика » О жизни писателей


О жизни писателей

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Почитываю мемуары Нагибина. Интересная жизнь. Интересные люди вокруг. Золотая теща. (Нагибин любил "рубенсовских женщин").

Но все время прорывается ощущение чудовищной убогости в жизни даже вполне успешных людей.

Вот пример. 1953 год. Два бывших фронтовика, два мужика за тридцать, два литератора, если и не знаменитых, то, как мы увидим, неплохо зарабатывающих, думают как им провести вечер.
 

Все порядочные люди испытывали подъем, хотелось много пить и мало работать. В один из ослепительных майских дней мне позвонил Саша, с которым я давно уже не виделся.
—   Юрушка, ты чувствуешь, какой день? Сердцу хочется ласковой песни и хорошей большой любви.
—   Есть кадры?
—   Кадров нет, хотя они по-прежнему решают все. Кстати, ты задумывался над этой формулировкой? Не люди, не граждане, не делатели, а кадры. Вот дубина!
—   Кого же мы будем любить?
—   Город полон молодых цветущих женщин. Доверимся его весенней щедрости.
—   Я не умею знакомиться на улице.
Короткая пауза, затем с уверенностью, в которую я не поверил:
—   Зато я мастак.

Кстати, Юра это Юрий Нагибин, а Саша - Александр Галич. И Нагибин к тому моменту - уже дважды женат и дважды разведен.

Но одно я понял: обращаться с диковатым предложением провести вместе вечер можно без риска каких-либо осложнений к любой незнакомой женщине. Саша глядел лишь на возраст и внешность, ничуть не заботясь по поводу социального и нравственного статуса дамы. Странно, что солидные матроны вели себя точно так же, как вертлявые травестюшки, сонные студентки, озабоченные служащие с портфелем, спешащие домой после утомительного трудового дня, и те неопределенного назначения смазливые существа, которые вошли в молодую литературу шестидесятых годов под кодовым названием «кадришки». Одна величественная особа даже записала Саше свой телефон — губной помадой на клочке бумаги, прежде чем сесть в поджидающий ее ЗИС с правительственными стыдливыми занавесочками.
У меня мелькнула надежда, что мы завершим этот вечер вдвоем — по Вертинскому: «Как хорошо с приятелем вдвоем сидеть и пить простой шотландский виски». И вообще: «Как хорошо без женщин!»

Не подумайте, что Юрий Нагибин - педераст. В мемуарах полно эпизодов, эту мысль опровергающих.

Зато подумайте вот о чем: 1) у них к 35 нет знакомых, к которым можно зарулить на вечер
                                        2) наши герои абсолютно неразборчивы
                                        3) пока непонятно, чего же они хотят. Как выяснится, их желания более чем скромны.

—   Юрушка! — прозвенел восторженный крик.— Иди сюда! С кем я тебя познакомлю!..
Я подошел и представился. В ответ:
—   Нина.
—   Оля.
Здороваясь, они подавали вялую ладонь и чуть приседали, будто делали книксен.
...
Большой разницы между девушками не было: обе невысокие, ладненькие русоволосые, с круглыми личиками. И одеты сходно: шерстяная юбка, свитер, сумка через плечо. Они вместе работали, жили рядом, в Замоскворечье, а сейчас вышли прогуляться после работы, больно вечер хорош. Все эти мало что говорящие сведения сообщила Нина.
—   Куда мы пойдем?— спросил Саша.— Самое время поужинать. Предлагаю четвертый этаж «Москвы». На террасе. В помещении душно. Мы будем сидеть под московским вечереющим небом и смотреть на закат.
Девушки чуть оробели от такого велеречия. Между ними произошел быстрый, суматошный обмен, похожий на вспышку воробьиного волнения над свежей навозной кучей: шорох, шелест, мельканье крыл, скачки, шебуршня. У них, конечно, это выглядело иначе: молчаливый и поразительно богатый содержанием разговор при крайней ограниченности средств выражения — взгляд, взмах ресниц, поджатие губ, передерг плеча, вскид головы, встрях волос, вытаращ глаз, кивок. Это читалось примерно так: «Он чокнутый?» — «Вроде нет, выпендривается».— «Может, пошлем их?» — «Чуваки вроде солидные».— «Не люблю, когда лапшу вешают».— «А нам-то что — скрутим динаму»...

Конечно, чокнутый. К чему тащить заурядных поблядушек в дорогой ресторан.

... его (Галича) барственность отдавала сейчас купеческим размахом. Он, видно, решил ошеломить наших подруг. Какие блюда он заказывал! Какие придумывал к ним соусы! Как сокрушался, что нету устриц и трюфелей!
Перед первой рюмкой Саша сказал:
—   Юрушка, какие мы с тобой счастливые. Лучшие девушки Москвы сидят за нашим столом, а вокруг такая весна! Давайте обойдемся без тостов. Пусть каждый выпьет за свое. И это окажется общим, ведь все мы выпьем за любовь!
Лучшие девушки Москвы как-то подозрительно отнеслись к этому витийству, они переглянулись и молча выпили.
Сашу не остановила их сдержанность, он продолжал в том же возвышенном стиле, словно утратив ориентировку в окружающем. Сыпал Мандельштамом и Пастернаком, рассказывал истории из жизни знаменитостей, о которых наши подруги сроду не слышали, замечательно рассуждал о том, как по московской весне бродят тысячи одиноких и не догадываются, что самый нужный, единственно нужный человек только что прошел мимо, бросив беглый, неузнающий взгляд, опустился на ту же садовую скамейку, задел локтем в дверях магазина, счастье часто бывает рядом, только мы не знаем его в лицо. Естественно, все это требовалось для того, чтобы оттенить редкую удачливость Саши и Юрушки, ведь «лучшие девушки Москвы».

Народ и интеллигенция. Эти девушки и слышать не слышали о Мандельштаме. Но не все потеряно.

Отсутствовали они так долго, что я вторично окрылился надеждой на освобождение. Правда, сейчас не без некоторой досады. О чем сказал Саше.
—   Господь с тобой! Они вернутся. Неужели ты не видишь, что они очарованы? Просто стесняются. Девственные, не испорченные цивилизацией души.
Саша оказался прав. Беглянки вернулись оживленные, улыбающиеся, какие-то одомашненные, видимо, туалетные переговоры окончились в нашу пользу.
—   Небось думали, что мы динаму скрутили?— кокетливо сказала Нина и ущипнула Сашу за ухо.
—   Никогда!— пылко вскричал Саша.— Я знал, что вы придете, что ты придешь! Позволь говорить тебе «ты». «Вы» лишено сердца!

Итак, девушки решили дать. Это ясно как дважды два. Отсутствовали так долго, как раз, чтобы обсудить этот вопрос между собой.

Но к чему это все идет? В одиннадцатом часу компания выходит из ресторана. Нагибин пьян, но он за рулем. По тем временам - просто шик.
Куда же они едут - к Нагибину? к Галичу?

Да ничего подобного.

Первой мы отвезли Нину, она жила ближе. Саша пошел ее провожать. Настроившись на долгое ожидание, я завел с Олей разговор на библейскую тему: «Накормите меня яблоками, напоите молоком, ибо я изнемогаю от любви». Но не успел развить тему, когда Саша вернулся. Какой-то странный, смущенный, улыбающийся, тихий. Молча сел в машину. Мы тронулись.
621

Старый деревянный поленовский дом Оли находился в глубине сельского замоскворецкого двора. Она сказала, что заезжать туда не стоит: народ разбудим.
—   Я провожу вас,— крикнул я, когда она выпрыгнула из машины. И тихо спросил Сашу: — Что случилось?
Он боднул воздух лбом.
—   Она поцеловала мне руку.
—   Зачем?— тупо спросил я.
—   Не знаю.
—   А дальше что?
—   Ничего. Что же могло быть дальше?
—   Гнилой интеллигент!— крикнул я и кинулся со всех ног за Олей,  решив взять с нее за себя и за того парня.
Нагнал я ее в подъезде. Тут хорошо пахло старым деревом, паутиной и теплой пылью. Оконные ниши, широкие подоконники, батареи — все располагало к любви, но Оля целеустремленно цокала каблучками по скрипучим ступеням, и я поспешил за ней.
Она отомкнула обитую клеенкой дверь и пропустила меня в сумрачную прихожую. Приложив палец к губам, открыла другую дверь и зажгла свет.
—   Олька, ты, что ль?— послышался старушечий голос из-за ситцевой занавески.
—   Я, бабушка, спи.
Посреди комнаты стояла детская кроватка, в ней находился раскаленный младенец, заткнутый соской.
—   Жарко бедняжечке!— Оля подошла и стала что-то делать с младенцем, который продолжал спать, кисло жмуря глазки.
—   Девочка или мальчик?— обреченно спросил я.
—   Пацанка.
—   А отец где?
—   Кто его знает? Нам никто не нужен. Мы сами по себе. Кто-то тяжело, по-животному задышал. Мелькнула бредовая мысль, что за стеной обитает корова.
—   Бабушка,— сказала Оля.— Астма у нее. Хорошая у меня дочка?
—   Замечательная. Как звать?
—   Надя. Наденька. Надюша. Надюнечка. Надежда.
—   Ну, я побежал,— сказал я деловито.
Саша курил, широко раскинувшись на заднем сиденье.
—   Тебе привет от Наденьки.
—   Кто это?
—   Надя. Наденька. Надюша. Надюнечка. Надежда. Дитя любви.
—   У нее дочка? Сколько ей?
—   Не знаю. Совсем новенькая. Еще есть бабушка. За занавеской. Я не был ей представлен.
Саша засмеялся.
—   Не злись. Это же здорово! Вот увидишь: всякие варфоломеевские ночи, как говорит наша лифтерша, забудутся, а это — нет...  «Вот наша жизнь прошла,  а это не пройдет».

Когда я это читаю, мне стыдно за этих идиотов в духе покупателей преднизолона из "Нашей Раши".
Что это? Зачем это? Не о таких ли Пушкин писал "без божества, без вдохновенья..."

2

тут как раз есть всё
и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы
любви, правда, нет

3

Продолжаем читать Нагибина:

9 октября 1971 г.
Умерла Нина К. Всеми забытая, подурневшая, опустившаяся, совсем как в старых романах. Девятнадцать лет назад в Коктебеле ночью на террасе я открыл ей груди, маленькие, нежные, с девичьими твердыми сосками, и мы целовались чуть не до рассвета. А на другой день она пришла ко мне на мансарду — буквально, я действительно жил на мансарде,— и началось то, что мне тогда уже казалось прекрасным, а не издали лет. Потом всё, конечно, стало хуже, тусклее, мусорнее и увяло окончательно ровно через год. Но было, было... Ее подкосила щитовидная железа. Она подурнела, у нее приметно вылезли глаза, набухла шея, испортился характер. Она стала злобной, скандальной и попросту низкой. Писала доносы на своего бывшего мужа, выгнала из дома сына, осмелившегося жениться. У меня нет к ней жалости. Но если б я всерьез потрудился вызвать в памяти ее прежний образ, мне стало бы слёзно.

Еще одна Нина:

29 июля 1971 г.
Произошло много всякого, в том числе крушение еще одной иллюзии. Позвонила Нина В. и попросила о встрече, крайне важной, «не откажи во имя дружбы!». Мы встретились в ЦДЛ. Я ждал просьбу о деньгах и на всякий случай приготовил пятьдесят рублей. Я ошибся, дело было посерьезнее. Она просила меня помочь чудному мальчику, сыну ее близких друзей прописаться в Москве. В юности он совершил тяжелую ошибку — принял участие в вооруженном ограблении, отсидел десять лет, бежал и получил еще пять. Сейчас он вернулся после пятнадцатилетнего отсутствия и отсидел еще десять суток за нарушение паспортного режима. Ему определили местожительством Тарусу, а он думал зацепиться за Москву. Он так любит город своей ранней юности! Мальчик очень интеллигентный, славный, кончил заочно два курса института, хочет учиться. Я сказал, что сделать ничего не могу, давай, мол, лучше выпьем. ... Нина попросила разрешения пригласить мальчика, который доверчиво дожидается ее у подъезда ЦДЛ. А я сказал, что вызову Аллу.
Мальчик пришел — высокий, худощавый, загорелый, бритый наголо, с бледными неподвижными глазами уголовника. Приехала Алла и сразу уловила, что от мальчика пахнет тюрьмой, а она понятия не имела о его истории. Нисколько не обиженный, мальчик подтвердил, что именно такой дух исходит от него, и хладнокровно добавил, что это не скоро выветрится. ... Основательно нагрузившись, мы поехали к нам, прихватив бутылочку вина. Совсем разнежившись, мальчик сказал, что в лагере он пристрастился к Дидро. Он взял с полки книгу и безошибочно открыл ее на очень подходящем месте: плох и мерзок тот хозяин, который не делится женой с гостем.
После этого я взял в спальню топор, а дверь задвинул стульями и креслом. Спали мы тревожно. Успокаивало немного, что добрая Нина сама усердно угощала мальчика и бегала в уборную делать туалет каждые полчаса.
Всё встало на свои места. Пятидесятилетняя Нина живет с этим поклонником Дидро и хочет сохранить его для себя в Москве. Вот к чему пришла наша школьная красавица, муза Чистых прудов. Она еще успела наговорить Алле гадости про меня. «Как ты могла пойти за старика? Поживи с таким, как Вовик, никаких денег не захочешь. Твой-то, небось, уж не может ничего? Хочешь, я тебе парня устрою?..»
Меня же Нина всё время укоряла морщинами, сединой, толщиной, мятым костюмом. Я выгляжу неизмеримо лучше и моложе ее, был хорошо одет, полон добра и снисходительности. Она же видела мятого, опустившегося старика, купившего за свои деньги молодую кобылу. Нина была страшна, как некоторые персонажи Бальзака или Диккенса, перевалившие за грань реальности, или же достигшие высшей реальности. Когда она напялила на себя Аллин халат, в прорези выпучился ее серый квелый страшный живот. Так-то вот, певец Чистых прудов!..

И этим людям жить еще 25 лет. Какой кошмар.

Отредактировано marignon (2010-04-13 17:07:32)

4

Так Толстой же давно сказал, что писательская среда - довольно мерзкая, сборище сумасшедших

5

Хотя не все было так уж плохо и уныло. Вот порадовали жители Зеленограда.

В пятницу вечером поехали в Зеленоград на встречу с городским активом и руководством в честь начала съемок фильма «Семья Ивановых».
...
Оказывается, самая главная проблема города-спутника, создающего что-то сверхсовременное и сверхсекретное, не в отсутствии каких-либо тонких материалов или оборудования, а в ... невозможности искоренить проституцию. Танцплощадка — средоточие отдыха молодежи — была настоящим бардаком. Сюда приезжали из Москвы седовласые любители продажной любви на собственных машинах. Поскольку кругом шныряло множество комсомольских стукачей, сговор происходил молча. Приглашенную на танец слегка ошаривали рукой, и если под платьем не обнаруживалось ни лифчика, ни трусов, ее сразу вели к машине. Зеленоград вписан в девственный лес, так что далеко ехать было не надо. Всё удовольствие стоило десятку. Девки, промышлявшие этим, были хорошо известны и патрулям, и милиции, но ведь у нас нет проституции, есть тунеядство, а под это их не подведешь, они все работают. Площадку закрыли, но сейчас открывают вновь, ибо увеличилось хулиганство, а проституция ушла в подполье, и власти окончательно утратили контроль над этим социальным злом. Раньше устраивались облавы, порой удавалось сцапать двух-трех неработающих блядей, их с шумом и треском отправляли в исправительные колонии, что не производило никакого впечатления на оставшихся, но свидетельствовало о рвении властей. Беда усугубляется тем, что неподалеку находится школа повышения квалификации комсостава дружественных армий. Карманы этих блистательных воинов набиты бесшовными дамскими чулками, духами и прочей парфюмерией из валютных магазинов, а перед этим не может устоять ни одно женское сердце.

6

Милый пустячок.

...накануне Марина Влади проповедовала у нас на кухне превосходство женского онанизма над всеми остальными видами наслаждения. В разгар ее разглагольствования пришел Высоцкий, дал по роже и увел.

7

Как испохабился мир! Разве так выглядели страны Европы, когда четверть века назад я стал ездить за границу? Сколько было доброты, пусть поверхностной, доверия, легкости, нарядности, довольства. Мир казался ручным. Сейчас после девяти вечера опасно выйти на улицу. Как во времена средневековья. В Милане так и вовсе не выходят, а в Риме вечерняя жизнь сохранилась только в центре. В других городах ночь пасут гангстеры, бродяги, гомосексуалисты. Звучат выстрелы и взрывы, ежедневно газеты приносят сообщения о похищении детей и взрослых, убийствах полицейских, ограблениях банков, террористических актах, порче картин и скульптур, всевозможных проявлениях вандализма. Разбита «Тристиа», изрезан «Ночной дозор», взорван Версаль, искромсаны картины в Нью-Йоркском музее, брошена бомба в лондонской Национальной галерее, осквернен памятник Андерсену-Нёксе в Копенгагене, похищена «Русалочка». Находятся поганцы, готовые оправдать всё это бунтом молодежи против буржуазного миропорядка. Что у них, уши и нос дерьмом заложены, а глаза заклеены,— не чуят, не видят, не слышат, откуда вся пакость?

Просто это старость...

8

marignon написал(а):

а перед этим не может устоять ни одно женское сердце.

и уж тем более ни одна пизда

9

Сегодня мне сказали, что умер Жан Маре (потом оказалось, что это ошибка). Я вспомнил о вечере, проведенном с ним за одним столиком в ЦДЛ. И вдруг меня грустно удивило, что я в его памяти начисто не сохранился. Как неравноценны люди друг для друга. И самое странное, что память обо мне будет куда долговечнее, нежели память о нем. О киноактерах забывают чаще всего еще при их жизни. Богадельня — царство забвения — удел актеров, а не писателей.

Как говорится, ошибочка вышла. В России каждый слышал о Жане Маре и тем более смотрел "Фантомаса", а кто такой  Нагибин, вряд ли припомнит один из ста. И уж тем более не прочтет. Finis литературка.

10

"Дневники" как раз очень ничего. Всё остальное, что видел - жуткое дерьмо, даже в памяти не остаётся.
Но основное впечатление от дневников - абсолютное убожество автора во всех смыслах. Что очевидно неверно, кстати, т е это произведение - плод ненависти не только к миру, но и к себе.
Запомнилась милая фигура княжны(но не великой) Романовой. Все остальные, если мне память не изменяет там показаны таким же дерьмом как и автор

Отредактировано Grigoriy (2010-04-14 16:55:04)

11

Юрий Маркович жжет.

Новая семья сильно русифицировала меня. Я научился не пить, а осаживаться водкой, научился опохмеляться так основательно, что нередко это переходило в новую пьянку. Раньше я покорно мучился разрывной головной болью и думать не мог о водке, а теперь освоил разные способы опохмелки: водкой, пивом, огуречным рассолом. Научился - при полном отсутствии слуха и чувства ритма - плясать русскую и польку-бабочку; стал пользоваться матом не только для ругани, но и для дружеского общения (странно, что армия не научила меня всем этим полезным вещам). Были важные открытия. Одно из них: пьяный русский человек не отвечает за свое поведение во хмелю, и никто не вправе предъявлять ему претензий. Некоторые промахи гостей обсуждались на кухне за опохмелкой: один пукнул в лицо домработнице, помогавшей ему надеть ботики; другой кончил на единственное выходное платье нашей приятельницы, когда та позволила ему ночью прилечь к ней на диван; третий наблевал в ванну, потому что в уборной блевал другой гость; кто-то вынул член за столом и пытался всучить малознакомой соседке; сестра тещи обмочилась во время пляски; старая ее подруга танцевала шуточный канкан, забыв, что на ней нет штанишек, но эти "бетизы", как говаривал Лесков, вызывали скорее усмешливое удивление, нежели осуждение. Если же и был укор, то касался он не самого проступка, а побочных обстоятельств. Например: какой молодой мужчина носит сейчас ботики? Или: когда член с наперсток, неудобно его даже своим предлагать, не то что незнакомой даме.

Смысл повести "Тьма в конце тоннеля" в том, что писатель всю жизнь ощущал себя евреем, но умело прикидывался русским. Своего рода лазутчик. Впрочем, в 1994 году, когда это было написано,  евреем быть было модно.


Вы здесь » У Старого Семёна » Лирика » О жизни писателей